Ничего личного... Просто мразь и бизнес...

Владимир Зеленский в гостях у карателей.

3 марта в прокат выйдет новый смешной фильм.

Называется "8 лучших свиданий".

Ну там шутки, девушки красивые, романтика и типа того.

Одну из главный ролей в этом фильме играет артист Владимир Зеленский.

Надо сказать, артист, к сожалению, хороший.

Помимо съемок в фильмах он отличился тем, что выступал на шефских концертах в зоне "АТО". Таким обезличенным словом на Украине называют донбасскую бойню.

Выступал перед украинскими военными и добровольческими батальонами. То есть, по-нашему, перед карателями.

Со сцены сказал им спасибо, за то, что они настоящие мужики, и защищают Украину от "всякой мрази". От жителей Донбасса. Зеленский, судя по репортажам украинских каналов, там много чего еще смешного говорил. Героям слава, путинх..ло и все такое.

И я собственно даже не про него. Я про тех, кто снимал смешной фильм про свидания. Они же его позвали сниматься уже после его донбасского вояжа.

Хочу узнать, как это у них получалось общаться с артистом Зеленским? Ну, там есть с ним вместе, кофе пить, шутить, болтать ни о чем? Как это было? После Горловки, после убитых детей, после ударов по Донецку, после троллейбуса.

Как оно получалось, это общение? У артиста Епифанцева, который так любит играть мужественных русских офицеров. О чем он говорил с Зеленским? Весело ли было всей съемочной группе? Вам правда не показалось, ни на секунду, что происходит что-то не то?

Артист Зеленский приедет в Москву 24 февраля на закрытый предпремьерный показ. Там тоже будет какая-то тусовка. Деятели кино, модные всякие люди. Они будут смотреть кино, смеяться, говорить режиссеру какой он молодец и продюсеру, какой это успех. Это просто кинобизнес. Не мешайте сюда политику.

И вот полный зал. И на экране шутит артист Зеленский. А в Горловке умирает от осколочного ранения 9-ти летняя Карина Белоног. Страшно умирает. Больно, и она не понимает за что ее убили.

"Низкий вам поклон, что вы защищаете наc от всякой мрази".

И улыбается Вера Брежнева. А в Горловке украинский снаряд убивает трех детей. Настя Коноплева 12 лет, Даша Коноплева 6 лет, Кирилл 1 годик. Папа собирал его тело по кускам.

"Низкий вам поклон, что вы защищаете наc от всякой мрази".

Весело кривляется артист Епифанцев. А в Одессе, в Доме Профсоюзов, боевики Майдана глумятся над телом антифашиста Геннадия Кушнарева, который погиб, спасая женщин и стариков.

"Низкий вам поклон, что вы защищаете наc от всякой мрази".

И вот веселый финал. И снова шутит артист Зеленский.

А 15-ти летняя Даша Горожанкина хоронит своих. Всех своих. Маму, бабушку, дедушку, тетю. Осталась одна Даша.

"Низкий вам поклон, что вы защищаете наc от всякой мрази".

Мы часто и справедливо говорим, что на Украине процветает фашизм.

А у нас? У нас равнодушие. Шоубизнес. Прибыль. Я не знаю, что страшнее.

И вот последнее, всем, кто все же пойдет на фильм про свидания: скажу вам спасибо.

"Низкий вам поклон, что вы защищаете наc от всякой мрази".

Вы не лучше карателей.

Горловская Мадонна.

PS. И для понимания. Я не за то, чтобы запретить фильм. Вовсе нет. Напротив. Надо показывать. Это будет тест, на наше понимание мира, на умение сострадать Донбассу, на чувство собственного достоинства.


Источник: Юлия Витязева. КОНТ.


PPS. С сегодняшнего дня стартует бойкотирование фильма с участием актера Зеленского «8 новых свиданий».

Люди выступающие против кровопролития на Донбассе, решили бойкотировать фильм  с участием актера, который спонсировал Украинских карателей «АЗОВ» и «АЙДАР» путем перечисления на их счета своих творческих гонораров.

На рекламных плакатах к фильму Зеленский указан не только как исполнитель главной роли, но и как продюсер.

В связи с этим соцсетях распространяется призыв:

«ПОМНИ: Заплатив за билет в кинотеатре, за просмотр фильма «8 новых свиданий» с Владимиром Зеленским, ты покупаешь патрон для бойца карательного батальона».

Распространяемый хэштег: #Бойкот #Непойдем #Непойду

Источник: World-Today

"Тот день, день гнева", или Первый обстрел.

 

Первый обстрел... Еще не понимаешь, что это такое... Сперва...

Далекий выстрел, как хлопок, как выстрелившая пробка шампанского... Разве этому можно придать значение? Вполне мирный, обычный звук... И удивляешься, почему люди засуетились, замельтешили. Удивляешься окаменевшим лицам... Потухшим, настороженным взглядам...

Первый свист... Нарастает... Люди... Кто бежит. Кто падает, где стоял или где застал свист... Хватают детей, прикрывая собой, своим телом, бегут прочь от приближающегося свиста...

Секунда, две, и жизнь замирает... За небольшим исключением... Впечатление: какой-то бредовый, совершенно неорганизованный флэш-моб, участники которого и стар, и млад...

Где-то, когда-то я это уже видела... Где? Когда?

Далеко в памяти выплывает... Да, оно самое: воспоминание! В кино видела. О Великой Отечественной... Но связать фильм с реальностью... Очень трудно, почти невозможно... Пока...

Первый треск разрыва больно бьет по ушам. Удивленная и растерянная, оборачиваешься на звук... Куст земли, как фантасмагория...

Первые осколки шуршат в воздухе. Цокают по асфальту, по стенам домов. Хлюпают в землю. Шлепают по крышам и деревьям. Срезают ветки... Пильным рыком ― сквозь заборы и двери. Звоном стекла ― сквозь окна...

Это ― секунды! От хлопка до треска... Не успеваешь понять, осознать... И все еще не боишься, беспечная! Лишь оторопь….

И вдруг тебя дергают за ноги, валят на асфальт... Падаешь пластом... Сбивая ладони, локти, колени... А рядом, всего лишь в полуметре от твоей головы... Осколок врезается в асфальт... Ты видишь его, отливающего синевой, с рваной и, наверное, очень острой кромкой...

И вот теперь приходит страх! Оттого, что больно. В коленях, в локтях, ладонях. Оттого, что рядом с тобой приземлилась твоя вероятная смерть. Оттого, что в нескольких метрах от тебя, на детской площадке, в песочнице, застыла в испуге малюсенькая девочка, а к ней, крича нечеловечьим голосом, бежит седая женщина...

И вот это, действительно, страшно!!!

Страх ― это не собственная глупость, не боль ушибов и даже не торчащий рядом осколок!

Страх ― это нечеловеческий крик и оцепеневший от испуга ребенок!..

Тот, кто свалил тебя с ног, он рядом. Напряжено лицо. Напряжены руки... Уперся в асфальт, будто решил задержать Землю или крутануть ее вспять... Аж костяшки пальцев побелели, и на виске синим пульсом вспухла жила...

Какие-то доли секунды, а кажутся вечностью!

И он, этот мужчина... Вскочил. Рванул. К песочнице...

Земля гудит, вибрирует. То ли от разрывов. То ли от его тяжелых, быстрых шагов. То ли от моего собственного сердцебиения...

Страшно!

Страшно потому, что ты ― одна, что рядом никого... Страшно и оттого, что одна из этих бездушных, слепых, рваных железяк может впиться в тебя, и ты здесь останешься навсегда... Распластанной на этом теплом майском асфальте...

Но ты ― взрослая женщина... А каково же ребенку?!

Становится еще страшнее...

Но именно этот страх и отрывает от земли, бросает вперед. За мужчиной. К малышке...

А она… Упала в песочек... И мужчина уже рядом... Берет ребеночка на руки... А она ― во всем белом, как маленькая невеста... И аленький цветочек на груди растет, там, где сердечко билось...

― Лерочка! ― то ли жалоба богу, то ли его обвинение…

Приговор тем, кто стрелял…

Свист мин и разрывы – реквием, и мессу служат убийцы. Детоубийцы! Под жовто-блакытной тряпкой, как хоругвью…

Шепот осколков... Как заклинание... Как проклятье…

И слезы...

Мужчины не плачут?

Плачут... От бессилия…

И ты... На коленях... И слезы твои – в песок. Мольбою: «Dies irae, dies illa solvet saeclum in favilla teste David cum Sibylla. Quantus tremor est futurus, quando judex est venturus cuncta stricte discussurus…»

(«Тот день, день гнева, в золе развеет земное, свидетелями Давид с Сивиллой. Какой будет трепет, когда придёт судья, который все строго рассудит…»)

PS. Об этом же событии: «Мой Рубикон».

Донецк.

Влажный, тёплый день зимы, очень похожий на раннюю весну. На улицах города полно народа. Работает в обычном режиме транспорт. На остановке много людей. Слышны громкие, грозные взрывы. Невольно притормаживаю шаг, прислушиваясь, чтобы определить расстояние и направление выстрелов, замечаю суровые и тревожные взгляды людей в сторону грома-взрыва. Наперерез мене, быстрым шагом идет мужчина с бегущим мальчиком лет трёх, с улыбкой на лице. Видно, что бежать рядом с папой ему нравится. Впереди меня спокойно идут трое мальчишек от семи до девяти лет. Не знаю, что меня заставило пойти следом за ними, наверное то, что изначально я вышла прогуляться и наши пути совпали. А вероятнее всего мысль, что нужно детей, направить домой. Мальчишки сошли с тротуара и побежали на мокрую, земляную горку, возвышенность стадиона, под лысый куст сирени, насквозь просматривавшийся и затаились, тихонько пересмеиваясь. Было видно, что они что-то замышляют. Я не успела им сделать предупреждение, как вдруг, дружно, речёвкой, в три юных глотки, звонко раздалось: "Все бабы дуры!" Я остолбенела и решила посмотреть на этих баб. 

По дорожке стадиона прохаживались две девочки на пару лет  старше ребят, они о чём-то мило беседовали, услышав дразнилку в свой адрес, девочки развернулись и направились в сторону мальчишек, но увидев меня, засмеялись и пошли во двор дома. Ребята продолжали кричать: "Все бабы дуры!"- видя, что им за это ничего не будет. Я успокоилась за девочек, и подошла ближе к ребятам. 
     
- Мальчики, быстренько по домам. Вы разве не знаете, что вовремя обстрелов   нужно бежать домой?  
- А мы здесь близенько живём. Сейчас пойдём, - улыбнувшись ответили ребята, завернув в ближайший двор.
     
Дети, ежедневно, стоят на остановках, ходят в школу, ездят в спортивные секции,

танцы, всевозможные кружки и
единоборства, дети везде, их невозможно спрятать, закрыть, да и куда спрятать, если нужно ходить в школу, если сами квартиры и дома обстреливаются?! Какими нужно быть чудовищами, чтобы стрелять по школам, в которых находятся дети, что и произошло недавно в Зайцево по факту, обстреляли школу, вместе с детьми. Это не правда, что у нас гражданская война! У нас нет гражданской войны! Это украинские наёмники убивают детей Донбасса и уничтожают население по указке заокеанских хозяев!


Источник: Анна Серпокрылова 2. Проза. Ру.

Как вернуться с войны?

Ноябрь. Уже идет к концу, к зиме... Пятница. Вот-вот простится и передаст покрывало ночи субботе... Ветер. Сильный. Бьет по окнам, по стенам. Цепляется за ветви в саду... Тоскливо...

Лежу в темноте. Хочется курить, но не хочу беспокоить хозяев. Они спят. Спят их дети. И лишь мне не спится... На каждую ночь своя причина. Как отговорка. Как самоуспокоение... Сегодня - ветер. Вчера - дождь. Что будет завтра?

Вопрос быстро исчезает, как и не было его. А перед глазами - Кировск и ноябрь. Год назад. Почти это же число... 14-е? 19-е? Вспомнится ли точно? Пока в записи не загляну, нет... А кто-то помнит дату, ставшую роковой. Его личную...

Не вытерпела. Встала. Прикрыла дверь в свою комнату и подошла к окну. Открыла настежь... Что ж, покурю без кофе... Пару сигарет, и - спать... Впрочем, кого обманываю? Себя?

В открытое окно ворвался ветер. Злой. Сырой. Чуть не погасил огонек зажигалки...

Сижу в окне. Смотрю в темноту. А перед глазами - ноябрь и Кировск... Как вернуться с войны?.. Сигарета шипит оплавленным фильтром, словно хочет сказать: "Заткнись и слушай! Себя! Свою память! Ветер!" Летит в темноту сада. Наставница...

Черт! Хочется выпить!.. Только... не поможет...

КАК... ВЕРНУТЬСЯ... С ВОЙНЫ?!!

Она же, сука, не отпускает!..

14-е или 19-е? Включить свет и найти записи? Стоит ли, даже ради покоя?..

Борьба противоположностей! Война и мир. Память и покой. Смерть и жизнь... Ни в прошлом, ни в настоящем. Уже. Как бы зависла между... Но уже знаю, что вот сейчас я опять вернусь туда, во Фрунзе, пригород Кировска, и опять увижу...

14-е или все-таки 19-е?

А важно ли так? Уже. Когда понесло...

Тогда "ГРАДы" укров отработали или только ствольная? А может, сто двадцатые? Важно ли?

Не успела осесть пыль разрывов и выветриться гарь взрывчатки, появились ребята с передка. Чуть погодя подтянулись из города...

Так всегда было: укры воевали с гражданскими... Шакалы искони нападают на слабых и беззащитных... Трупоеды...

Ночь растворяется сигаретным дымом. Оплывает. Блекнет. И перед глазами уже улица. И мы на ней. И люди. Кучками. И мужчина с пакетом. Как бы в центре. Посреди улицы. Идет. И мы - навстречу. Он спокоен. И люди. Они что-то знают, чего мы не знаем. Догадываемся только. И от этого как-то тревожно, муторно на душе...

- Она домой побежала. Как только начался обстрел. От соседей...

Наверно, это был ее отец. Открыл перед нами пакет... Буднично...

- Вот только что осталось...

Обреченно спокоен... Фатализм... Но разве можно привыкнуть к смерти? Пусть даже на войне... Лгут, что можно! Каждый раз, что бритвой по сердцу!

- Вот все, что нашли... Рядом разорвалось...

В пакете - лишь голова ребенка...

Лгут, лгут те, кто утверждает, что на войне привыкаешь к смерти! Они ее не видели... Они и на войне-то не были... Так, наблюдатели... Фиксаторы! Издалека...

Ночь завывает ветром, что баба ревет, убитая, растерзанная горем...

А он... Он говорил спокойно. Обреченно спокойно... Этот мужчина... Наверно, отец погибшей девочки... Это потом эмоции прорвались. С осознанием. С бабьим плачем... Но сперва - обреченность во взгляде, покорность неизбежному... Фатум... А потому - неосознанное спокойствие...

Он приходит с обстрелами. Жестокими. Неистовыми. Дикими. Этот фатализм... Может, раньше, когда осознаешь неизбежность происходящего. Которое может прийти к тебе. Не сегодня, так завтра или послезавтра...

Покорность. Неизбежному. Смерти. Но - не врагу! Не убийце-шакалу, бьющему по мирным из "ГРАДов"! Нет одной страны! И уже не будет! Ни любви, ни мирного сосуществования! В одной стране с убийцами... Детоубийцами! Непрощаемо...

Как вернуться с войны? Если нет сил простить... Если прощение - предательство светлых душ деток, убитых украинскими варварами! Им нет прощенья и не будет!.. Этим варварам... Как и стране, пришедшей убивать... А значит... С войны уже не вернуться? И только мстить?..

Ночь стелется ветром. А ветер - ожесточенно треплет занавески, волосы, больно стегает ими по лицу. И сигарета... (Которая?) Летит в черноту. И пальцы ищут новую. В пустой пачке... Новая пачка. Новая сигарета. Очередная затяжка... Как перемещение во времени...

Мстить... Пошел ли тот мужчина мстить? Наверно... Потому что нет уже пути назад. Потому что нет... Ничего нет более, кроме голоса и жажды крови!.. Видела не единожды...

И ночь ветром уже не в ноябрь несет, а в август. И уже не в Кировск, а в Первомайск...

Та же жестокость, дикость обстрелов. А фатализм... Он только зарождался, как сопротивление действительности, как неприятие Украины, как ненависть к недогосударству, приславшему убийц, там, где нормальные люди спокойно могут договориться...

Но с убийцей нельзя договориться... Патология, возведенная в кредо спустившихся с гор украинских первобытных стад псевдолюдей... Пролом во времени? Брешь? Позволившая пещерным, доисторическим, ископаемым существам (еще не людям, но уже и не обезьянам) ворваться в наше современное время...

- Мой район расстреливают...

Сережка "Балу"... Такой же большой. И такой же бесшабашный баламут... Вышел на дозор группы Вадимыча в конце июля... Такой великан былинный. В рубашке, бывшей некогда белой. С ДэШэКа на плечах. Как с жердинкой...

- Вот, хлопцы, принимайте в свою компанию. И инструментик у меня имеется, моя "Дашка" (кивнул на пулемет). Позаимствовал у бандер (улыбнулся)...

Он часто улыбался. Почти всегда. Даже когда волком выть хотелось... Но сейчас - серьезен, озабочен.

- Вадимыч, отпусти. На душе неспокойно как-то... Я вмиг обернусь. Только проверю, как там мои...

Свою семью он привел в Первомайск, из какого-то села из-под Попасной...

Мы не были в тот день на передке. Хотя Первомайск - он весь был передним краем, передовой... И Вадимыч отпустил. Группой...

Сквозь ад обстрела - без потерь... Бусик - у двора... И, как волшебство, далеко от нас, в начале улицы, - последние два разрыва. Обрываются гудящей тишиной, огромным облаком пыли...

Но разве бывает сказка на войне? Чудеса иногда случаются. А сказка...

Сережу связали... А он дико кричал... Ревел по-звериному... И, связанный, извиваясь змеей, кусал, грыз сухую выжженную землю, цеплялся за нее зубами и пытался ползти... Вглубь двора...

Я часто думаю, могу ли, должна ли, имею ли право писать о том, чему стала свидетелем? Можно ли такое вообще писать? Стоит ли? Нарушать сытый покой обывателя, удобно устроившегося перед телевизором или монитором ПК, с чипсами и бутылкой пива... Или блаженный покой самоуверенных домохозяек, часами просиживающих в ОК или ВК за обсуждением новой кофточки общей знакомой Машки из второго подъезда... Или что-то доказывать тем, вернувшимся из россий-украйн, ныне быкующим и фраерящимся перед пережившими обстрелы... Или портить общую официальную картинку... Стоит ли? И имею ли право?

А ночь издевается ветром, и я все никак не могу вернуться с войны... Боже, как хочется выпить!..

- На, пей! - Седой протягивает мне бутылку водки. - Пей!

Пью из горла. Большими глотками. Как воду. И иду к ребятам. Вглубь двора...

Подкашиваются ноги... Такое первый раз со мной... Я видела смерть. Я многое успела увидеть за эти два месяца войны! Но такое...

То, что было когда-то человеческим телом... Вернее, часть его... И прижатая к плечу головка ребеночка... Только головка... И ничего более... Совсем...

Как это можно описать словами? И как потом не сойти с ума, увидев такое?..

Как дать свою душу, свое сердце беспечному, бездушному обывателю, чтобы почувствовал, чтобы проникся нашей болью войны, испепелился ее горем? Как дать свои глаза тем, кто, сыто отрыгнув, выдает с икотой: "Сами этого хотели!" или "Та ладно! Ну, постреляли немного, и шо?! Не надо из мухи слона лепить!"?

А ночь как бы подсказывает. Воем ветра в трубе: "Мстить! Учить!" Мстить? "...Не мир пришел Я принести, но меч..."?

Сережа трое суток пролежал связанным в "холодной". И когда его выпускал Вадимыч, Седой мне сказал, чтоб не попадалась на глаза парню. "Смотри, он теперь всех женщин будет ненавидеть. Вы-то живы... Пока... А его Анюты..."

Ребята так их и похоронили, собрав, что можно было... Вместе... Подписав "Здесь покоятся погибшие от рук укрофашистов Анюта большая и Анюта маленькая"... Все... Конец... Анданте...

Растворяется ли дым в ночи? Та'ит ли боль, как тлеющая сигарета? Вспыхивает ли красным огоньком, как при затяжке и летит ли искрами в ночь? Эта боль... Не знаю...

Балу исчез ночью. Через неделю. Со своей "Дашкой". И лишь документы на столе...

Все догадывались и не осуждали. Лишь Вадимыч: "Зря он так..."

А потом были укроновости... Счастливый журналистик бодро так докладывал украинскому обывателю о том, что храбрые украинские перцы разогнали ДРГ террористов. Под Попасной. И даже одного убили... У самих же потерь нет...

Камера показала Сережу "Балу"...

Под утро вернулись ребята-попасняне, узнавшие в репортаже место, где погиб наш товарищ...

- Три "ГРАДа", "Урал" и "УАЗик"... Выгорели наухнарь... Серега укропа накрошил, видать... Там, в ярочке, где Серега их ждал... В общем, нет его уже, ярочка того... В новостях был, а теперь его нет... Свежак... И железо горелым мясом смердит...

Ночь дико скачет ветром по деревьям сада. Воем плачет в ветвях... По чему? По кому этот плач? По миру? Покою? По тебе?.. А вдалеке, будто ударили железом... По железной трубе... Второй раз... САУ... Снаряды приближаются свистом... В животе судорогой, будто ледяной ком... Нарастает... В ступни впились миллионы малюсеньких иголочек... Сюда?.. Свист растет и давит на нервы... Тупая боль внизу живота - еще одно напоминание о войне... Проходят над домом... Пронесло... Попустило... Рвануло... Тяжело и гулко... Ферросплавный? Вагонзавод?.. Где-то в той стороне...

"Минский мир два"... Реальность... А картинка на ТВ, спикером МинОба ЛэНэРэ: "Народной милицией ЛНР фактов нарушения режима прекращения огня со стороны ВСУ не зафиксировано..." Для кого эта ложь? Для чего?

"...Никто не возвышает голоса за правду, и никто не вступается за истину; надеются на пустое и говорят ложь, зачинают зло и рождают злодейство..."

(Ис.59:4)

Мой Рубикон.

Этот год – год гражданской войны на Украине – перемешал все, что можно было перемешать, наложил одни события на другие, и даже память отказывается верить записанному и отснятому материалу: «А в самом ли деле это было?»

Увы, было... И пусть меня поправят те, кто помнит более моего. Те, чей холодный рассудок и холодное сердце протоколируют каждую минуту, каждую секунду военного преступления Украины на землях Донбасса! Оставаясь холодными наблюдателями…

Я же не могу быть холодной! Не могу быть отрешенной!

Эта война не обожгла меня, нет. Она полыхнула во мне одномоментно, и горит внутри меня адским пламенем: это моя война! Личная!

Меня многие спрашивали, почему ты здесь и зачем тебе наша война…

Всем всегда отвечала: «Я ненавижу фашизм!», скрывая истинные причины своего участия в этой мясорубке. И лишь единожды проговорилась…

Почти два месяца непрерывных боев, отступления, смертей товарищей и знакомых ополченцев, гибель гражданских, особенно, детей, и разрушения, разрушения, разрушения! Уставшая морально, психологически, я черпала силы в своей ненависти и в диком желании мстить! Никому не показывая свою усталость…

Но однажды и меня прорвало. Наверно, это был результат грозовой ночи в секрете или мороситик и серость начинающегося утра в разрушенном Первомайске…

Не знаю, что стало причиной моих откровений... Но я сказала это там и тогда, теперь повторюсь здесь и сейчас: ибо это было, и я не имею права об этом молчать, помня, что на войне бессмертных не бывает…

Не стану наново пересказывать то, что болело и болит, а дам слово своему «Дневнику»: лучше я все равно не скажу...

«19 августа.

Рассвет растворяется в нудном мороситике. И из ночной черни выползает бесформенной грудой разрушенный город.

Апокалиптическая картина…

Шорох. Приглушенные голоса. Серые тени.

Это смена.

На несколько минут мы – полноценный взвод. Старшие групп обмениваются информацией. Пятеро уходят за городские предместья, далеко в степь, чтобы сменить наших ребят из секрета…

Сквозь серость и мряку опускаемся в низину и между развалинами и пепелищем идем километров пять. Чтобы выйти из зоны обзора противником.

Серые тени в серости утра, скрытые серым мороситиком и серым, убитым городом…

Сюрреалистичность... Нереальность реальности...

Прощались под первомайским мостом.

– Что, сестричка, на зимние квартиры?

– А то ж…

Вымокшая и продрогшая за ночь, я не очень хотела разговаривать.

– Может, сто грамм для сугреву?

Улыбнулась. Кивнула.

– Андрюха, а ты?

– А давай, Вадимыч!

– Рыжая, ты вот мне скажи, старому, что ты здесь забыла? – спросил меня Вадимыч, вытирая усы. – Ведь ты даже не наша. И война эта не твоя... Ладно, Андрюха. Этот – наш. Хоть и с Западенщины. А ты?

– Ну, у меня тоже есть украинский паспорт, – улыбаюсь.

– А если без дураков? – Вадимыч сверлит меня глазами. – Ты ведь на дурочку не схожа, а детей бросила и здесь наше дерьмо разгребаешь…

Отвернулась. Уперлась взглядом в опоры моста над Луганкой.

– Знаешь, – голос предательски дрогнул, – никому не говорила... Смысл? Поймут ли правильно?.. Особенно, сейчас, после стольких смертей… Я лишь раз была в Славянске... В середине мая... Там уже война была... Не суть!

Закусила губу. Сжала кулаки. Ногти до боли впились в ладони.

– Первый раз там под артобстрел попала. Испугалась сильно... Люди, дети и ни одного ополченца рядом... Полдень... Солнышко такое веселое... А тут – разрыв! Второй. Третий... Черная земля кустами, шорох и цокот осколков... И ребеночек в песочнице... Вся в белом: комбинезончик, туфельки, косыночка... Как только черный куст вырос – перепугано вспорхнула. Заплелись ножки в песочке. Упала... Бабушка к ней бросилась. Какой-то мужчина. Да я... Куда тот страх делся?.. Мужчина на руки дитя схватил... Да замер... С нее песочек сыплется... Глазки синие-синие... А сама, что снег, – белая... Ни кровиночки... Бабушка зовет: «Лера! Лерочка!» А где сердечко – красное пятнышко... На белом комбинезончике... Ей почти годик был...

Слеза покатилась по щеке.

– Это... Это было ужасно, дико несправедливо... И я пошла записываться в ополчение... Но меня там не взяли... Приехала сюда…

Это воспоминание выходило из меня слезами, и я готова была разрыдаться: шок того дня давно ушел, а вот боль полыхнула с новой силой. И с этой болью я не могла справиться в одиночку. Повернулась к ребятам: их лица осунулись, выступили скулы, ходили желваки. И – ненависть... Адская ненависть в глазах!

– А всем говорю, что ненавижу фашизм... Дура, да? – все-таки разрыдалась.

– Нет, дочка, – Вадимыч обнял меня, повторил, – нет, дочка…»

Славянск стал моим Рубиконом, после которого уже невозможно было оставаться простым наблюдателем, статистом. Для меня это было выше моих сил и – преступно.

Я всегда и везде писала и говорила, что за детей, будь то мои дети или чужие, я готова рвать глотки зубами! Тогда, в середине мая 14-го, пришло время отвечать за свои слова делом. И не будь Славянска, был бы Лисичанск, Донецк, Георгиевка, Первомайск или Фрунзе... Это уже не важно, ведь дети гибнут на войне! И это – преступление! Увы, не людей Донбасса, а Киева, государства Украина, кураторов новой украинской власти и тех, для кого эта власть рукопожатна.

Но не только власть виновата, ибо сама власть, без людей, – абстракция. А значит, и простые люди, украинцы, допустившие к власти это ископаемое чудовище – молоха отъявленного, истерично-параноидального украинского национализма – виноваты в смерти детей на Донбассе.

Ведь никакие территории, никакие идеи или амбиции не стоят одной-единственной слезинки ребенка, а тем более – его жизни! И если армия – представитель государства, государственной власти – стреляет в своих сограждан, то это уже не армия и не власть, а сброд преступников, от которого разрешено защищаться любыми доступными способами. Если не по правовым нормам, то по человеческим...

И тем более это во сто крат верно, когда армия убивает детей!

Тогда с такой властью и с такой армией поступают, как с бешеной собакой, – уничтожают!

В моем распоряжении осталось ныне только Слово. Но это – самое мощное, самое страшное оружие! И я смогу им распорядиться…



*** Еще о Славянске: Сага о Стрелкове. ***