Почему...

«Почему?»

Вопрос на грани философии, преследующий человека с того самого момента, когда он, еще маленький человечек, едва научившись говорить, начинает познавать мир вокруг себя.

И так до самой его смерти: миллион, миллиард «почему».

Не на все «почему» находятся ответы, а на те, что находятся... Иногда лучше, чтобы этих ответов и не было как бы... Вовсе!

«Почему? – Потому!»

Как отвечают родители надоедливым почемучкам…

Это от ребенка можно отделаться на какое-то время. А от себя? От своего личного «почему»?

Иногда люто тиранит это «почему». Порой звенит в мозгу комариным писком. Иной раз как бы исчезает, и забываешь о нем, а оно, это «почему», все равно возвращается и напоминает о себе, только более настойчиво.

И приходится искать ответ, который…

Долгожданный? Неожиданный? Предрешенный?

«…Все вещи – в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием.

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем…»  (Еккл.1:8-9)

Озарение? Или – воспоминание?

Почему?

Почему Донбасс утопили в крови? Почему те, кто жил с Донбассом в одной стране, говорил на одном языке, одной веры с ним, вдруг полыхнули злобой к нему и злорадством над его горем и болью? Почему?.. Тысяча «почему?»!!!

Харьков. Днепропетровск. Запорожье. Одесса. Херсон. Николаев…

Ладно, Киев: в нем нацисты окопались всерьез и надолго, задолго до трагических событий весны 14-го – зимы 15-го!

Но что не так с этими городами, с этими областями? Почему злопыхательство взяло верх над сочувствием, состраданием, соучастием, добротой – исконно православными, русскими чертами характера?

Почему так? И не только с сантехником Ивановым, продавцом Сидоровой, но и интеллигентом Васечкиным, академиком Петровым? Ведь они не наци, и их деды-прадеды гниль нацистскую танками душили по Руси-матушке да по Европе! И вдруг – фашизм форева! Почему так?

А почему Гитлер пришел к власти?

«…Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было…» (Еккл.3:15)

Потому что молчали. Потому что ждали мессию. Потому что ожидали поводыря, Данко, который бы собственным сердцем осветил путь сквозь нацистскую тьму. Потому что верили, да не тем. Потому что…

Стало страшно!

От слухов, сплетен, новостных строк…

От картинки, показанной в телевизоре и в интернете…

И, в конце концов, – потому что наплевать, потому что «моя хата с краю», потому что…

Совесть, она, падла, – грызет! Немилосердно! Испепеляюще! Безумно!

Ведь там, на Донбассе, не пошли на поводу у Ахмета-Ефрема, не простили пролитую кровь ни в Киеве, ни в Одессе, ни в Мариуполе! Встали, жертвуя собой, своим благополучием и покоем, своими семьями и городами, встали на пути нового, украинского, фашизма! Встали, умываясь кровью и слезами, теряя товарищей, хороня своих близких, стиснув зубы, окаменели в своей неприступности, в своей святой ненависти, в своей вере, в своей правоте и своей памяти!

Они там, на Донбассе, не предали! Себя! Своих предков! Свою историю!

А маленький человечек, там, за пределами Донбасса, забившись в свой угол со своим «а что я один могу сделать?», живет своей обычной жизнью, ходит на работу, сидит в баре с друзьями, а по ночам, вернувшись от любовницы, тискает свою жинку и боится, очень боится, что все это может в один не очень прекрасный момент исчезнуть, что с его домом, с его городом могут сделать то же, что и с городами Донбасса, и даже, очень может быть, его могут убить.

Только вот сознательно ли, интуитивно, но он понимает, что – трус, понимает, что если бы он, его друзья, коллеги, соседи, друзья и коллеги соседей, и соседи друзей и коллег вышли бы все разом на улицу и громко сказали бы «нет!», то Донбасс не утопили бы в крови! Прекрасно понимает, что шакалы, даже сбившиеся в стаю, все равно остаются шакалами – трусливыми, способными питаться лишь падалью!

Понимает, и это его злит. Злит его собственная бездеятельность и его личная трусость. Злит, что его жизнь бежит серой мышкой, и что даже летучей мышью ей уже не стать…

Не то, что там, на Донбассе, где люди – кремень! От мала до велика и без разницы пола!

И уже злость на себя переходит в злость на этих, посмевших не стать на колени, людей Донбасса! И уже их горе, их беды наполняют серого человечка злопыхательством и злорадством: «вы этого хотели – получите»!

Серость…

А в серости, увы, все равны: и сантехник, и академик…

И вряд ли такой серый человечек подумает-задумается, что кровь невинно убиенных на Донбассе несмываемым пятном ложится и на него…

Вряд ли…

Увы…

Как бы «Послесловие»…

«… К тебе, Господи, взываю: твердыня моя! не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу.

Услышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к святому храму Твоему.

Не погуби меня с нечестивыми и с делающими неправду, которые с ближними своими говорят о мире, а в сердце у них зло.

Воздай им по делам их, по злым поступкам их; по делам рук их воздай им, отдай им заслуженное ими.

За то, что они невнимательны к действиям Господа и к делу рук Его, Он разрушит их и не созиждет их.

Благословен Господь, ибо Он услышал голос молений моих…»         (Пс.27:1-6)

9 Мая: Эпилог.

В ночи плывет сиреневый аромат и стареющая луна. На пороге, причудливо сплетаясь с лунным призрачным светом, дымит остывающая чашка с кофе и сигарета в пепельнице. Лай собак, когда вдалеке, словно вбивают сваи в землю, рвутся снаряды. Дрожит земля. И в ответ, откуда-то из-за города, ухает тридцатка. Шелестит снаряд, уходя к невидимому врагу, и во след ему жалобно дребезжат стекла...

Ночь-обманщица...

Сижу на пороге, прислонившись к дверному косяку. Смотрю, как медленно растворяется в лунном свете остывающий кофе и догорающая сигарета. И кажется, что я и есть эта догорающая сигарета, этот остывающий кофе... 

Бушлат, накинутый на плечи, тельняшка... Они пытаются удержать тепло моего тела, но ночная прохлада цинично укутывает меня, обволакивает и жалит в сердце холодными иглами.

Вот оно, 9 Мая! День-два до него... Или он был еще вчера... А может, позавчера... Или – сегодня...

Ребята маршировали... Молодые. Здоровые. Полные сил и уверенности. Задорно чеканя шаг. По асфальту. И сотня ног единой ступней впечатывает берцы в асфальт. Четко! До мурашек по спине!.. Равнение на правофлангового!.. Единым организмом... Захватывает дух и сердцу тесно в груди! Гордость и грусть...

И какая разница, что этот День Победы будет совершенно другим?! Или – был не таким... Уже не таким... Как обычно... Военный победный... Нет, просто военный. А до победного... Сколько таких парадов будет?..

А было ли? Был ли парад или только репетиция?..

Так ли важно? Уже...

Другое жалит сердце и истязает душу: сколько из них, этих здоровых, молодых ребят, дойдут до Своего Дня Победы?! Чеканя шаг в освобожденных ими городах... Бешено врываясь в окопы врага или мягким, звериным шагом зачищая улицу за улицей, дом за домом... Сколькие запнутся, споткнутся на вражьем заградогне?.. Скольких из них спасут девчоночки-сестрички, волоча на себе их истерзанные осколками-пулями тела?.. А сколько останется лежать, так и не поднявшись для последнего шага, для решительного, победного броска?..

Холмики свежей земли... На пути к Победе... Кресты на них... И салют, как дань памяти боевому товарищу... Не торжественный троекратный, а злой автоматический... В неба синь... Как телеграмма богу: «Куда ж ты, сука, смотришь?!»

Это уже было? Или это еще будет? 

Уже не важно! Ибо сейчас эти молодые, полные сил и здоровья ребята – живы, и мечты их, и сны – о мирном небе, о милой улыбке, о тихом уютном доме... Мечты и сны, в которых нет войны...

А она, сука, эта война, – есть! И будет... Там, где нет снов, а лишь – полузабытье, как вечное падение в черноту пропасти... В обнимку с автоматом, как с возлюбленной... И сотни, тысячи нервных окончаний, – как органы чувств, готовые вырвать из пропасти полузабытья... При малейшем намеке на опасность… 

Обманщица-ночь... 

Едва слышные шаги... Приглушенные голоса... Это – патруль... Это – ночь... Плывущая ароматом сирени сквозь призрачный лунный свет... Лунным бликом на автоматах... Таких же призрачных фигур... 

И лунным миражом на фоне сада – лицо деда. Серьезное. Озабоченное...

Не то, что я помню. А молодое, из военных сороковых, которое не раз видела на фотографиях... 

Шлемофон, сбитый на макушку... Глаза, серьезные и печальные, – бездонная пропасть... 

И голос...

Слова, которые вспоминаются последние несколько лет... «Не дай бог тебе, внучка, испытать все то, через что прошли мы...»

Наполнены новым смыслом... Звучат новой явью... В дрожи земли. В шелесте снаряда. В злобе хлопков зенитки. В уверенной тяжести стука станкача вдали...

«Не дай бог...» 

Деда, спит бог! Или – умер... Или, от старости, слеп стал...

Молодое лицо из военных сороковых строго смотрит из облитого луной сада...

Молодые лица ребят, впечатывающих берцы в асфальт... Из военных, уже нынешних, времен…

Остывший кофе... Истлевшая сигарета... Перелай собак...

Лунный свет, проложивший дорогу на Запад... Как указатель... На тяжком пути к Нашему Дню Победы!

ДОСТАЛО!

В последнее время меня часто стали обвинять в том, что я не имею никакого отношения ни к России, ни к Украине. Нападки эти идут как от россиян, так и от украинцев (определение по гражданству). И началось это после известных всем событий на Украине, в отношении которых я высказала свою позицию и отстаиваю ее. Что весьма не устраивает некоторых лиц гражданской наружности.

Меня это конкретно достало, и чтобы расставить все точки над «И», – отвечаю:

– Да, я не имею никакого отношения к России, так как родилась на Дальнем Востоке и свое раннее детство провела на Сахалине и во Владивостоке. А в феврале 1980 года Дальний Восток не был Россией в том понимании, какое в него вкладывают мои обвинители.

Я согласна: я не имею никакого отношения к России, так как родилась в Советском Союзе!

– Да, я никакого отношения не имею к Украине! Даже несмотря на то, что почти четверть века прожила в этой красивой стране! Здесь, на Украине, я получила образование, в том числе медицинское и педагогическое. Здесь, на Украине, я служила в спецподразделении МВД Украины, отдав десять лет своей молодости на борьбу с торговцами людьми!

Поэтому я согласна, что никакого отношения не имею к Украине, так как служила оккупационным режимам Кучмы, Ющенко, Януковича! Служила в милицейском бандформировании!

– Да, я никакого отношения не имею к России, так как мой далекий предок более 300 лет назад приехал в Россию на службу к Петру Первому и был одним из немногих иностранных офицеров, кто при Нарве 1700 года не отдал своей шпаги Карлу XII. Испив горечь поражения русского войска, он все же продолжил свою службу русскому царю и России.

Но меня там и тогда не было, поэтому я никакого отношения к России не имею!

– Да, я не имею никакого отношения к Украине, так как мой предок, оставшись на службе царю Петру, принимал участие в осаде и взятии Батурина, а потом – в Полтавской битве.

Но данные события никакого отношения к современной Украине не имеют. А значит, и здесь я в пролете!

– Да, я никакого отношения не имею ни к России, ни к Украине лишь потому, что мой предок служил офицером под знаменами Александра Суворова, присоединяя ныне южно-украинские земли к Российской империи. И, конечно же, потому, что его сыновья защищали русские земли под знаменами Михаила Кутузова во время Отечественной войны 1812 года.

Но это все мелочи, ведь тогда была Российская империя, а не Россия и не Украина. А значит, никаким чудом я не причастна ни к России, ни к Украине!

–  Да, я не имею никакого отношения к России, потому что один из моих прадедов, офицер флота Его Величества, императора Николая II, служил под началом адмирала Макарова на Тихом океане, а когда адмирал погиб, мой прадед ушел в отставку и эмигрировал в США, разуверившись в способности царской власти модернизировать Россию.

И, конечно же, это никак не относится к России, а скорее всего – к США. Поэтому как бы и я не могу соотнести себя с Россией!

– Да, я не причастна к Украине, потому что другой мой прадед, потомком которого по прямой линии являюсь я, сражался на фронтах Первой мировой войны и принимал участие в Брусиловском прорыве.

И какая разница, что при этом были освобождены Луцк и другие украинские города, до самых Карпатских гор. Ведь это никоим образом не относится к нынешней Украине. Тем самым обрекая меня на непричастность к этой самой Украине!

– Да, я не имею отношения к России, потому что мой прадед поддержал Великую Октябрьскую революцию и – бывший офицер бывшей царской армии – перешел на сторону большевиков. Перешел потому, что царь отрекся от престола, тем самым освободив моего прадеда от присяги на верность Его Императорскому Величеству. Но от присяги на верность Отечеству его, моего прадеда, никто не освобождал!

Но это была не я, и поэтому не имею никакого отношения к России.

– Да, и к Украине я не имею никакого отношения. И лишь потому, что мой прадед воевал рядом со Щорсом и батькой Боженко, воевал за лучшую долю трудового народа.

Но я-то здесь при чем?!

– Конечно, моя причастность к Украине совершенно сомнительна, даже несмотря на то, что мой родной дед женился на племяннице батьки Боженко.

Но ведь это ко мне не относится! Даже несмотря на то, что во мне, немке, благодаря бабушке, течет еще и украинская кровь!

- И, естественно, я не имею никакого отношения к Украине, потому что мой прадед, по какой-то странной иронии судьбы, оказался с остатками своего полка под Луцком, где в конце июня 1941 года вместе с другими частями Красной Армии вступил в бой с танками и мотопехотой фашистов. И навсегда остался там, под Луцком, который 25 лет назад освобождал от австро-венгров.

Но это была Советская Украина, и поэтому я не причастна к Украине ни с какой стороны!

– Я не причастна и к России, потому что мой дед, вырвавшись из Барвенковского котла, попал в Сталинград и защищал город Сталина сперва в 62-й армии Чуйкова, а потом – в 7-м танковом корпусе Ротмистрова.

Под командованием Ротмистрова мой дед воевал и на Курской Дуге. Правда, совсем немного: его танк сожгли под Прохоровкой, а он сам надолго попал в госпиталь. И его даже хотели комиссовать, но дед написал письмо лично Сталину, с просьбой отправить на фронт. На письме краткая резолюция Сталина: «Удовлетворить!»

Но это был мой дед, и это была Советская Россия, и – совершенно верно – я не имею к этой России никакого отношения!

– Да, я не имею отношения к Украине, и лишь потому, что мой дед, возвращаясь в часть (на Сандомирский плацдарм) из госпиталя после очередного ранения, с такими же бывшими ранеными, вступил в бой с бандеровцами в одном из хуторков Львовщины и, спасая детей из горящей хаты, получил в спину бандитскую пулю.

Вот те бандиты и их последыши имеют самое прямое отношение к Украине, а я, увы, нет!

– Да, я не имею никакого отношения ни к России, ни к Украине, в то время, как мой дед, участвуя в штурме Берлина, а потом и в освобождении Праги, с миллионами таких же бойцов, как и он сам, забил последний гвоздь в крышку германского фашизма. Народ-победитель…

Только это был Советский Союз и советский народ! Я-то здесь с какого дива?!

– Да, между мной и Украиной нет ничего общего! Ведь не я, а мой дед, уйдя в отставку, в сентябре 1945 года приехал на Донбасс восстанавливать разрушенные войной шахты.

Согласна с оппонентами: я не имею отношения к Украине!

– Да, у меня нет ничего общего с Россией, потому что мой дед после XX съезда партии, на котором облили грязью Сталина, сдал свой партбилет, сказав, что коммунисты все кончились!

У него хватило смелости отстоять свою позицию... Но, конечно, при чем здесь я?!

Да ни при чем!

Я – лишь отголосок всех событий в той Великой Стране, имя которой – Россия и СССР!

Да, мои оппоненты правы: я не имею никакого отношения ни к России, ни к Украине.

И то, что я делала и делаю, – не идет ни в какое сравнение с теми событиями, участниками которых были мои предки…

Дети в аду войны.

"Детям, прошедшим фашистский ад."


Эти слова встречают вас на окраине деревни Красный Берег в Гомельской области (республика Беларусь - прим. А.А.). Кровь стынет в жилах и предательский мороз ползет по коже в жаркий летний день, когда попадаешь на территорию мемориального комплекса памяти детей — жертв фашизма. Здесь в 1943-1944 годах располагался один из ДОНОРСКИХ детских концлагерей.

В НЕМ содержались дети, у которых забрали кровь для нацистских солдат и офицеров. Всю кровь! Особенно не повезло ребятишкам, родившимся с первой группой крови. Они немедленно становились полными донорами: у них забирали всю кровь до последней капли, после чего дети умирали.
С момента оккупации в Красном Береге фашисты собирали детей в возрасте от 8 до 14 лет из окрестных районов Беларуси. Ребятишки проходили медицинский осмотр, потом часть из них отправляли в Германию в качестве живых контейнеров крови. Как известно из материалов Немецкого архива Беларуси, всего отсюда вывезли 1990 детей. А еще столько же с начала 1943 года нацистские изверги замучили прямо на месте. Кровь из маленьких тел высасывали досуха, затем их сжигали на огромных кострах и прах развеивали в полях, чтобы не оставлять следов.

Здесь, среди яблоневого сада, заслуженный архитектор Беларуси, лауреат Ленинской премии Леонид Левин создал комплекс-памятник, посвященный замученным детям. Мемориал символизирует разбросавшее по земле свои золотистые лучи “Солнце детства”. Но среди восьми лучей один черен как смоль, как трагичный путь детей войны, весь ужас которого можно осознать, войдя по этому лучу в “Города Солнца”. И на этом пути вас встретит тоненькая фигурка опаленной войной беззащитной девчушки лицом, перекошенным от боли и беспомощности. Воздетыми к Солнцу руками она защищается от ужасов войны. А под ногами камешки красного цвета, словно капли бесценной детской крови.
Под открытым небом 21 школьная белокаменная парта и черная классная доска. Белые парты и черная доска мертвого класса, который никогда уже не огласит звонкий детский смех. На доске текст письма Кати Сусаниной – написала отцу на фронт из немецкой неволи. Письмо нашли после освобождения в дымоходе обгорелой печки, одиноко стоявшей на пепелище сгоревшего дома.

“Дорогой папенька! Пишу тебе письмо с немецкой каторги. Когда ты, папенька, будешь читать это письмо, меня в живых уже не будет. Моя просьба к тебе, отец, покарай немецких кровопивцев. Это завещание твоей умирающей дочери. Несколько слов о матери. Когда вернешься, маму не ищи, ее расстреляли немцы. Допытываясь о тебе, офицер бил ее плеткой по лицу. Мама не стерпела и гордо ответила. Вот ее последние слова: “Вы не запугаете меня битьем. Я уверена, что муж вернется и вышвырнет вас, подлых захватчиков, вон”. И офицер выстрелил маме в рот. Дорогой папенька, мне сегодня исполнилось 15 лет. Если бы сейчас встретил меня, то не узнал бы свою дочь. Я стала очень худенькой. Мои глаза впали, косички мне остригли наголо, руки высохли, похожи на грабли. Когда я кашляю, изо рта идет кровь. Мне отбили легкие. А помнишь, папа, два года тому назад мне исполнилось 13, какие хорошие были именины. Ты мне тогда сказал: “Расти, доченька, на радость большой”. Играл патефон, подруги поздравляли меня с днем рождения, и мы пели нашу любимую пионерскую песню. А теперь, когда я взгляну на себя в зеркало, — платье рваное, номер, как у преступника, сама худая, как скелет, и соленые слезы в глазах. Что толку, что мне исполнилось 15 лет. Я никому не нужна. Здесь многие люди никому не нужны. Бродят, затравленные голодными овчарками. Я работаю рабыней у немца Ширлина, стираю белье, мою полы. Работы много, а кушать два раза в день, в корыте с Розой и Кларой. Так хозяйка зовет свиней. Так приказал барон. “Русы были и есть свиньи”. Я боюсь Клары, это большая жадная свинья. Она мне один раз чуть палец не откусила, когда я доставала из корыта картошку. Живу в сарае. В комнаты мне входить нельзя. Один раз горничная полька Юзефа дала мне кусочек хлеба. Хозяйка увидела и долго била Юзефу плеткой по голове и спине. Два раза я убегала. Меня находил их дворник. Тогда сам барон срывал с меня платье и бил ногами. Когда теряла сознание, на меня выливали ведро воды и бросали в подвал. Новость. Сказала Юзефа. Хозяева уезжают в Германию с большой партией невольников и берут меня с собой. Я не поеду в эту трижды проклятую Германию. Я решила, что лучше умереть в родной сторонушке, чем быть втоптанной в проклятую немецкую землю. Я не хочу больше мучиться рабыней у проклятых жестоких немцев, не дававших мне жить. Завещаю, папа, отомстить за маму и за меня. Прощай, добрый папенька. Ухожу умирать. Твоя дочь Катя Сусанина. Мое сердце верит — письмо дойдет. 
12 марта 1943 г.”

Что можно к этому добавить?!

...С обратной стороны доски – на карте Беларуси обозначены места смерти, где у детей отнимали кровь: Малый Тростенец, деревни Пальковичи, Ала и Лучица, поселки Паричи и Азаричи, города Мозырь и Брест, деревни Скобровка, Полыковичи и, конечно же, Красный Берег... В Беларуси таких конц­лагерей было 16!
А далее по “Площади Солнца” плывет детский “бумажный” кораблик. На его белых парусах — имена, отлитые в металле: Настя, Зоя, Вера, Аркаша, Марина, Тема, Арина, Петя, Оля, Олежка, Сима... Это имена ребятишек, которых нашли наши солдаты в подвалах освобожденного концлагеря.
От начала Великой Отечественной нас отделяют 72 года. Но не подлежат забвению ужасы той войны. Чтобы никогда не повторилось подобное, мы не имеем права забывать о погибших на поле битвы и в гитлеровских застенках. И свята память о детях, которые прошли через фашистский ад!


Автор: Андрей МАНИЛЫК.

"Рабочая Газета". 22.06.2013г.

9 Мая...

Ночь… Черная ночь, усеявшая черное небо синими звездами…

В голове вертится строчка: «Темна украинская ночь»… По кругу… И больше – ничего! Ничего, чем можно выразить свои чувства, свое отношение к наступившему (уже наступившему!) дню!..

Ноутбук на столе... Сижу за ним, стараясь что-нибудь написать… Соответствующее моменту… Но писать штампами совершенно не хочется... А мысль… Мысль забурилась в воспоминаниях… Там, в советском детстве, где девятилетняя пигалица пристает к деду с расспросами…

– Деда, а, деда, расскажи про войну…

– Зачем тебе? – серьезный взгляд дедовых глаз.

– Не знаю… Просто так…

– Нет, внучка, просто так не бывает! – серьезное лицо, нахмуренные брови.

– Хочется... Вон Славка уже второй раз своего деда в школу приводит... Он нам рассказывал про войну…

– Вот видишь, ты уже все знаешь, – улыбаясь, дед садит меня на руки и ерошит мои непослушные волосы.

– Нет, не все! – сержусь и надуваю губки.

– Не надо тебе этого знать, – задумчиво говорит дед и продолжает, – и не дай бог тебе это испытать!

– Почему? – наивный вопрос наивного беззаботного детства.

– Это очень страшно…

– Ты боялся?

– Да…

– Но у тебя столько медалей!

– Ты этого еще не поймешь, – печально-задумчивый взгляд.

– Почему?

Дед молчит. Смотрит вдаль.

Я пытаюсь его разговорить. Сыплю вопросами, которые остаются без ответа... И понимаю, что большего от него уже не добьюсь…

А когда мы возвращались с парада Победы, у нас собирались дедовы друзья – такие же фронтовики, как и он. Накрывался стол. Разливалась водка по стаканам. И один, налитый до краев, стакан, накрытый черным куском хлеба, ставился во главу стола.

Пили не чокаясь. Молча. Как на поминках... И только бабушка с матерью суетились вокруг стола, поднося закуски и выпивку...

Когда мы собирались в Украину, сын подошел ко мне. Он держал в руках дедов танкошлем. Промасленный, местами обгоревший, обугленный.

– Мама, можно я возьму дедушкин шлем? Я в нем на парад пойду…

Серьезный взгляд детских глаз...

– Конечно, бери! – ответила не раздумывая…

И вот – больше недели, как мы в Украине... Наступило 9 мая… Я сижу за ноутбуком… Хочу что-нибудь умное написать о Великом Дне Победы, но слова бегут от меня прочь!

Наверно, я начинаю понимать, почему фронтовики в этот день пили молча…

Что ж, налью и себе сто наркомовских грамм…

И еще – стакан. Во главу стола. С черным хлебом сверху…



Еще о 9 Мая:
Мой дед сражался с фашизмом!
День Победы!

Цепочка Памяти: Ефросинья Русская...

......"...Посмотрите на эту женщину - запомните её навсегда! Мир не стал безнравственным только сейчас - он всегда был таким... Награду не всегда получает тот, кто достоин её более других..."

                                                                                                         
Ирина Сэндлер.

Недавно, в возрасте 98-и лет, умерла женщина по имени Ирина. Во время Второй мировой войны Ирина получила разрешение на работу в Варшавском гетто в качестве сантехника/сварщика. У неё были на то "скрытые мотивы". Будучи немкой, она знала о планах нацистов по поводу евреев. На дне сумки для инструментов она стала выносить детей из гетто, а в задней части грузовичка у неё был мешок для детей постарше. Там же она возила собаку, которую натаскала лаять, когда немецкая охрана впускала и выпускала машину через ворота гетто. Солдаты, естественно, не хотели связываться с собакой, а её лай прикрывал звуки, которые могли издавать дети. 

За время этой деятельности Ирине удалось вынести из гетто и тем самым спасти 2500 детей. Её поймали; нацисты сломали ей ноги и руки, жестоко избили. Ирина вела запись имён всех вынесенных ею детей, списки она хранила в стеклянной банке, зарытой под деревом в её заднем дворе. После войны она попыталась отыскать всех возможно выживших родителей и воссоединить семьи.Но большинство из них окончило жизнь в газовых камерах. Дети, которым она помогла, были устроены в детские дома или усыновлены. В прошлом году Ирина Сэндлер была номинирована на Нобелевскую премию Мира. Она не была избрана. Получил её Эл Гор - за слайд-шоу по всемирному потеплению... 

Я вношу свой маленький вклад, пересылая Вам это письмо. Надеюсь, Вы поступите так же. Прошло более 60-ти лет со дня окончания Второй Мировой войны в Европе...

Это электронное сообщение рассылается как цепочка памяти - памяти о шести миллионах евреев, 20-ти миллионах русских, десяти миллионах христиан и 1900 католических священниках, которые были убиты, расстреляны, изнасилованы, сожжены, заморены голодом и унижены! 

Сейчас - как никогда! 

После заявления Ирака, Ирана и прочих о том, что Холокост - просто миф, совершенно необходимо сделать всё, чтобы мир не забыл о случившемся, потому что есть те, кто хотел бы повторить это опять.
Стань звеном в цепочке памяти, помоги нам распространить его по всему миру. Разошли его своим знакомым и попроси их не прерывать эту цепь. Пожалуйста, не надо просто удалять это письмо. Ведь на то, что бы переадресовать его потребуется не больше минуты...

С уважением,
Александр Гольдман.

Произведение мной взято со странички Ларисы:

http://www.stihi.ru/2010/02/16/521

Когда уходят друзья...

Полночь кромсала Будапешт проливным дождем: ни прохожих, ни машин...

Сон...

Сон укутал город своим мокрым одеялом...

Ночь. Тишина. Темнота.

Шорох дождя.

И только мою спальню освещает монитор компьютера: днем Эрге передал флешку с отснятым материалом - отбираю фотографии, полностью погрузившись в процесс работы.

Фоном – «Металлика». Но на музыку не обращаю никакого внимания – работаю…

Вдруг – вздрогнула: зазвучали первые аккорды «To lives is to die»… «Жить, чтобы умереть»…

Эта песня всегда вызывала у меня дрожь… Вот и сейчас мурашки пробежали по спине…

Встала. Взяла с ночного столика сигарету. Открыла окно. Закурила… Ветер распахнул занавески…

Обдало дождем…

Не отвернулась. Смотрела в ночь. Курила. Нервно. Быстро. Словно в последний раз…

Жужжание вибрации на столе, и «Fuel» «Металлики» взрывом аккордов наполнил грудь льдом, сделал ноги ватными и вышиб мозги!

С усилием повернула голову: на столе возле компьютера пульсирует мобильный телефон, бешено извергая из себя «Горючее».

Не могла подойти. Страх неминуемого сердечной мышцей трепыхал в горле, запирал дыхание, монументил!

Знала: звонит Игорь, – и не могла сдвинуться с места.

Между Квебеком и Будапештом – шесть часов разницы: Игорь никогда так поздно не звонил…

Телефон умолк на пару секунд, и опять вся мощь «Металлики» обрушилась на меня неизбежностью!..

Пересилила себя: два шага, длиной в вечность!

Чужой рукой взяла телефон.

– Да, – отозвалась чужим голосом.

– Диму убили, – вместо приветствия…

Подкосились ноги. Медленно опустилась на пол рядом со столом.

Игорь еще что-то говорил…

Не слышала. Не понимала. Окаменела.

Где-то на задворках мозга бился в истерике рассудок, орал благим матом, отказывался верить…

Первая слезинка робко скатилась по щеке. Вторая. Третья…

Полились слезы, обжигая щеки…

Беззвучным рыданьем сложило пополам, уткнуло лицом в ворс ковра, затрясло тело.

Зажимала ладонью рот, кусала халат, чтоб не заорать, не завыть по-бабьи.

Лишь скулила…

И ветер там, за окном, путаясь в садовых деревьях, подвывал мне. Сквозь шорох дождя…

Очнулась с рассветом, осознавая утрату. Но слез не было, лишь – вопрос: почему?

Безответный…

Растрепанная, лежала на полу. Отсутствующим взглядом обвела комнату: все, как всегда, только намокшие от ночного дождя занавески, обагренные зарей, словно напитались кровью, – мертво свисали по краям окна…

В выстуженной за ночь комнате холод был полноправным хозяином: бодрил тело, студил мозги, морозил боль.

Приняла душ, едва теплый, чтоб не расслабиться, не раскиснуть.

Свежая и живая, но – чужая и холодная, вернулась в спальню. Закрыла окно. Позвонила Эрге. Стала собираться в дорогу.

Не смотря на раннее утро, Эрге приехал ко мне.

Поделилась своим горем. Попросила остаться с детьми. Хотя этого и не стоило делать: как хороший друг и товарищ, Эрге понял меня с полуслова. Ничего не сказал. Грустно улыбнулся. Позвонил на вокзал и заказал билет до Одессы.

Ожидание – изматывало. Говорить больше не хотелось, а молчание – невыносимо жестокое, когда все ясно и без слов!

Время – сука – тянулось резиной, сжимая пружиной боль в груди!

Не хватало воздуха! Не хватало пространства! Не хватало действия: бессмысленного, неосознанного, но – действия!

Не сидела, меряя шагами комнату и время!

Взорвалась!

Птицей взлетела на второй этаж. Поцеловала спящих детей. Скатилась вниз.

Эрге все понял. Встал.

– Лена, осторожно! Умоляю!

Обняла. Схватила сумочку. Вылетела из комнаты.

И уже через минуту А8 неслась по улицам Будапешта, спеша на простор, за город.

Ревела «Металлика». В открытое окно врывался ветер. Сигареты одна за другой сгорали с двух затяжек. Редкие в этот утренний час автомобили шарахались в стороны, уступая дорогу бешенной золотистой «Ауди».

Скорость успокаивала, развеивала, создавала видимость действия, убивала время.

Я вернулась в город, когда до поезда оставалось меньше получаса. Поставила машину на стоянку. И вскоре поезд уносил меня в Украину…

Одесса встретила меня цветущими хризантемами и теплынью.

Хотя начинался декабрь, и по всем канонам должна быть зима, но весенняя погода властно верховодила в городе!

Прямо с вокзала взяла такси до городка N. Устроилась на заднем сиденье. Прикрыла веки, наделив водителя полной свободой действий. Единственное условие: не включать радио и CD-проигрыватель.

Всю дорогу молчала, закрыв глаза и откинувшись на спинку сиденья. Не спала, нет. Пустота внутри меня гнала прочь дрему, а вместе с ней – все мысли…

– Приехали, – единственное за всю дорогу предложение. – Вас подождать?

Покачала головой. Расплатилась с таксистом. Вышла.

Ничего не изменилось за этот год, когда я была здесь в последний раз: обычный домик южноукраинского городка, с палисадничком под окнами, с кустиками присыпанных и обрезанных роз…

Все, как было всегда! С тех самых пор, как я познакомилась с Димой…

«Почему все не так? Вроде все, как всегда... Тоже небо опять голубое…» – всплыло в голове.

Тут же холодом свело живот. Закоченели пальцы.

Деревянной рукой толкнула калитку. Чужая – вошла.

Через палисадник – во двор. Шла, не смотря по сторонам, опустив голову, словно я сама была виновата в смерти Димы.

Не видела – чувствовала людей, собравшихся во дворе.

Гнетущее молчание. Скорбь. Уважение к мертвому.

Черный проем двери одноглазым удавом смотрит в мою душу, магнитит взгляд, гипнотизирует и тянет в себя, не давая возможности остановиться, перевести дух, собраться, настроиться!

Три ступеньки. Веранда. Дом.

Никого не вижу! Ничего не слышу!

Полумрак коридора. Прямо – зал.

Не шла, плыла мимо людей, их не замечая.

Шаг – зал – гроб!

Туман перед глазами. Увлажняет слезой глаза.

Подхожу. На ватных ногах.

В головах – две горящих свечи. Отец, осунувшийся, постаревший. Сбоку – мать, прижав платок ко рту, неотрывно смотрит на сына. За ее спиной – Игорь – держит за плечи.

Становлюсь в ногах, не в силах двинуться дальше. Взгляд на меня: запавшие черные глаза матери.

– Аленушка! Димочку нашего…– рыдание.

Закусила губу. Резко. До боли. Чтоб не зареветь.

Первая слезинка предательски сорвалась с ресниц.

Напряглась. Судорогой свело челюсть. И сразу – солоноватый привкус во рту.

И слезы… Слезы уже катились по щекам.

Едва сдерживала себя, чтоб не закричать, не завопить на всю вселенную!

Не видела! Не слышала! Не ощущала! Ничего! Кроме боли…

Не помню, как оказалась в автобусе, как шла за гробом по кладбищу. Проблеск сознания: нагинаюсь, чтоб поцеловать Диму в губы. Память – фотоснимок: спокойное лицо, седеющие виски, закрытые глаза, из-под усов – полуулыбка, с которой он никогда не расставался…

Тройной залп… Аккуратный холмик с крестом… На холмике – фуражка с красным околышем и советской кокардой…

Поминки – кошмарный сон, немое кино языческого обряда массового прощания с мертвым!

Хотелось бежать прочь. Хотелось одиночества... И лишь глаза матери – запавшие, черные, безжизненные – не отпускали…

– Ты куда? – спросил Игорь, когда начали расходиться с поминок.

– В гостиницу…

– Не останешься?

– Нет…

– Ты в порядке?

– Нет…

Игорь пристально посмотрел мне в глаза. Взял за руки.

– Я приеду к тебе, когда здесь все утрясется… Лады?

– Буду ждать…

Мимо проезжало такси. Взмахнула рукой – Игорь свистнул. Авто остановилось. Подошли. Обнялись.

– Ты аккуратней там, хорошо?

Кивнула. Села в такси. Назвала адрес. И уже через пару часов была у дома Коклена…

За неделю до Нового года позвонил Игорь.

– Привет, Ален, я в Будапеште!

Сердце бешенно застучало.

– Ты где?

– Рядом…

Выглянула в окно – по дорожке, освещенной луной, к дому шли Игорь и Эрге.

Выбежала из кабинета. Встретила в дверях. Сухое рукопожатие и пристальный взгляд – глаза в глаза.

Этот взгляд… С прищуром. Задумчивый. Оценивающий. Проникающий в самые глубины твоего подсознания…

Каждый раз, отправляя меня на очередное задание, именно так смотрел Игорь в мои глаза. Взвешивая, оценивая: готова ли, справлюсь, не провалюсь, не сломаюсь? За доли секунды просчитывал возможные варианты… «Добро!»

– Пошли на кухню, – Эрге распоряжался, как хозяин. – Чтоб не шуметь…

– За Диму! – тихо сказал Игорь, когда сели за стол и Эрге разлил водку по рюмкам. – Пусть земля ему будет пухом…

Комок подступил к горлу. Увлажнились глаза…

Водку выпила одним глотком, не почувствовав ни горечи, ни крепости…

– Вот и все, Аля… – поняла все, что Игорь хотел этим сказать…

Эрге разлил по второй. Выпили молча. Закурили. Молчали.

Игорь внимательно смотрел на меня, а я прятала от него глаза: боялась, что не выдержу, разревусь.

Налила по третьей. Сама. Чтобы скрыть свои чувства и отвлечь от себя взгляды мужчин. Надеясь хотя бы немного опьянеть…

Не помогло.

Встала заварить кофе. Чувствуя спиной пристальный взгляд Игоря, кусала губы, а слезинки, стекая по щекам, капали на плиту.

– Как, – голос предательски дрогнул, – как это было?

– Банально, Аль, – Игорь правильно понял мое состояние и принял единственно верное решение. – Банально, как и все, что сейчас происходит на Украине…

– Вечером пошел за хлебом, – продолжил после недолгого молчания. – Встретил друзей. Зашли в бар пропустить по бокалу пива. Сделал замечание какому-то упившемуся ублюдку, а тот его – заточкой. Прямо в сердце… Двадцать семь лет – три ходки. Это будет четвертая. Лет на десять…

Закипевшее кофе сбежало на плиту. Машинально выплеснула его в раковину – турку бросила в мойку. Взяла новую для новой порции кофе.

– Почему? – прошептала, не поворачиваясь к столу.

– Жестокое стечение обстоятельств, Аля!

– Пей! – подошедший сзади Эрге, протянул из-за спины рюмку водки. – Проплачешься – будет легче!

– Не хочу! – отвела руку. – Водка будет плакать, не я…

Закипел новый кофе. Сняла с плиты и разлила по расставленным Эрге чашкам. Села за стол. Закурила… Слезинки медленно сбегали с ресниц по щекам. Мужчины молчали, курили, опустив глаза…

– Почему все так? – спросила, ни к кому не обращаясь.

Молчание.

– Представляешь, – начала спокойно, тихим голосом, а слезы все также медленно катились из глаз, – в тот вечер я переписывалась с Димой по аське. Шутил. Подтрунивал надо мной. Как обычно. Потом написал, что идет за хлебушком. И добавил: «69»… Понимаешь, я ведь ничего не почувствовала! Отшутилась, и все!.. Потом позвонил ты, и сердце сказало: «Беда!» Поздно… Если б знала, если б почувствовала тогда, удержала бы его за монитором, заболтала бы! А так…

Замолчала. Мужчины тоже молчали. Истлевшая сигарета обожгла пальцы. Закурила новую.

– Сперва Саша, – продолжала, задумчиво, – теперь – Дима… Они всегда были со мной рядом… А теперь…

– Аля, – сквозь раздумье сказал Игорь, – ты думаешь, им было легко быть рядом, зная, в какое дерьмо тебя послали, и – не вмешиваться, до самого главного часа?! Шансы – пятьдесят на пятьдесят, а они – ждали и верили до последнего! До самого решительного часа вели тебя, не вмешиваясь в ход событий, разыгрываемых тобой! Думаешь, им, всем нам было легко, когда ты исчезала на несколько суток, молчала, когда казалось, что операция провалилась и что тебя больше нет?! Сколько наших девчат исчезло навсегда! Ушли и – пропали… Аля, мы – легавые, менты! Были ими, есть и останемся до самой смерти! Это не мы выбирали себе профессию! Это профессия выбрала нас, мы только пошли навстречу ее пожеланиям! Даже в отставке, даже на гражданке мы – менты!

Игорь налил себе водки. Выпил. Налил еще.

– Давайте выпьем, – предложил, – за тех, кто навеки остался на своем посту! За нас, еще живых. За тех, кто честно служит. За ментов!

– За вас! – поддержал тост Эрге…

28.12.2011 –24.05.2012


Проза.ру